Владимир Набоков: аристократ, который разлюбил русский язык, но не смог на нем не писать

Вместо предисловия

О нем обычно говорят двумя голосами. Первый, восторженный: «гениальный стилист», «волшебник слова», «человек, который научил англичан и американцев читать прозу заново». Второй, раздраженный: «надменный сноб», «бабочник-маньяк», «писатель, который презирал Достоевского и Фрейда».

Оба голоса правы. И оба неполны.

Владимир Набоков — фигура уникальная даже для XX века, века литературных гигантов. Русский аристократ, потерявший родину в 19 лет. Эмигрант, который не просто сменил язык, а взломал его изнутри и написал на чужом, английском, прозу, которую сравнивали с Джойсом и Беккетом. Человек, который преподавал литературу в американских колледжах и считал, что читать нужно не «вживаясь в героя», а следя за деталями — за спинкой стула, за рисунком обоев, за полетом мотылька.

Он не любил обобщения. Он любил конкретику. И поэтому говорить о нем общими фразами — значит предавать самую суть его метода.

Давайте попробуем иначе. Не «жизнь и творчество». А несколько ключей, которые открывают Набокова.

Ключ первый. Детство как потерянный рай

Он родился в 1899 году в Санкт-Петербурге, в богатейшей дворянской семье. Дом на Большой Морской, лето в Выре под Гатчиной, потом в Баттерни-парке (английское поместье деда), гувернеры-англичане, автомобиль, теннис, велосипед, бабочки — и море книг. Отец, Владимир Дмитриевич, — один из лидеров партии кадетов, образованный, смелый, принципиальный человек. Мать, Елена Ивановна, — из золотопромышленников Рукавишниковых, тонкая, чувствительная, передавшая сыну любовь к природе и — внимание — к «мелочам».

Вот что писал сам Набоков в автобиографической книге «Другие берега»:

«Колыбельная младенчества была качанием между двумя страстями: страстью к бабочкам и страстью к шахматам».

И еще, позже, уже стариком, на лекции:

«Все, чем я буду заниматься в жизни — литература, лепидоптерология, преподавание — все это корнями уходит в те счастливые годы, когда я бегал с сачком по имению отца и думал, что так будет всегда».

Но «всегда» закончилось в 1917 году. Революция. Затем отъезд в Крым. Смерть отца от пули эмигранта-монархиста в 1922 году в Берлине (он закрыл собой настоящую цель — лидера кадетов Милюкова). И дальше — долгие годы эмиграции: Берлин, Париж, и наконец — Америка.

Потерянный рай детства станет главным нервом всей его прозы. Не в том смысле, что он будет писать ностальгические романы о России (хотя будет). А в том, что его главная тема — это утрата и преодоление утраты. Его герои почти всегда — изгнанники. Не только географические. Экзистенциальные.

Ключ второй. Смена языка как акт насилия над собой

Это самое известное и самое недооцененное событие в его биографии. В 1940 году, бежав от нацистов из Парижа в Америку, 41-летний Набоков принимает решение: он больше не будет писать по-русски. Он — уже известный в эмигрантской среде автор (романы «Машенька», «Защита Лужина», «Дар», «Приглашение на казнь») — начинает писать на английском.

Представьте себе это. Вы — взрослый человек, сформировавшийся язык, интонация, музыка фразы. И вы говорите себе: теперь я буду думать и писать на другом языке. Это не просто технический вызов. Это измена самому себе.

В интервью он скажет:

«Я перестал быть русским писателем в тот момент, когда потерял русскую аудиторию».

Но это лукавство. На самом деле он не переставал быть русским писателем никогда. Просто его русскость перешла на другой уровень. Он начал писать на английском, но думать — на русском. Его английская проза (знаменитая «Лолита», «Бледный огонь», «Пнин», «Ада») построена на русских синтаксических конструкциях, на игре слов, которую мог создать только человек, для которого английский — это конструктор, а не родная стихия.

Корней Чуковский, прочитав «Лолиту» по-английски, сказал с горечью:

«Он пишет по-английски так, как писал бы по-русски. И это чудовищно. И гениально».

Набоков сам перевел «Лолиту» на русский язык в 1965 году. И этот перевод — отдельный роман. Он не просто перевел, он переписал заново. Потому что английская «Лолита» и русская «Лолита» — это две разные книги.

Ключ третий. «Лолита» — проклятие и триумф

О ней нельзя не сказать. И о ней сложно говорить без дрожи в голосе — либо от восторга, либо от отвращения.

Роман «Лолита» (1955) — история о европейском профессоре Гумберте Гумберте, который одержим 12-летней девочкой. Тема педофилии. Тема, которая в 1950-е годы была абсолютным табу. Четыре американских издательства отвергли рукопись. Первым ее опубликовало парижское издательство «Олимпия Пресс», известное порнографическими романами. Книгу запрещали во Франции, в Англии, пытались запретить в США.

Но потом случилось чудо. На «Лолиту» обратили внимание серьезные критики. Они поняли: это не порнография. Это трагедия. Это роман о любви, которая невозможна, о навязчивости, разрушающей все вокруг, и — о языке. О невероятной, почти болезненной красоте языка, которым написана эта уродливая история.

Вот как сам Набоков отвечал на вопрос, зачем он написал эту книгу:

«Лолита» — это не моральный трактат. Это эстетический опыт. Если вам кажется, что я оправдываю Гумберта, вы ничего не поняли. Гумберт — чудовище. Но чудовище, которое говорит на языке ангелов. Вот в чем трагедия.

После «Лолиты» Набоков проснулся знаменитым. И богатым. Он смог уйти из Гарварда, купить дом в Швейцарии (в Монтрё, на берегу Женевского озера) и ловить бабочек до конца жизни.

Но «Лолита» навсегда осталась его тенью. Каждый его следующий роман сравнивали с ней. И каждый находили хуже. Это несправедливо, но это факт.

Ключ четвертый. Бабочки и шахматы — две одержимости

Набоков был профессиональным лепидоптерологом. Не любителем. Профессионалом. Он работал в Музее сравнительной зоологии при Гарварде, описывал новые виды, опубликовал научные статьи. Он отличал один вид голубянок от другого по строению гениталий (простите за подробность, но это факт).

Для него бабочка была не просто красивым насекомым. Она была символом чистого эстетического наслаждения. И — метафорой творчества. Бабочка рождается из куколки, преображаясь полностью. Так и слово в его прозе — оно всегда рождается заново.

«Вскрытие бабочки — это не жестокость, — говорил он. — Это путь к пониманию совершенства. Так и в литературе: чтобы понять, как сделана фраза, иногда нужно ее уничтожить».

Шахматы — вторая страсть. Он составлял шахматные задачи. Не играл в партии (хотя играл неплохо), а именно составлял задачи — изящные, парадоксальные, с неожиданным решением. Он говорил, что хорошая шахматная задача — это то же самое, что хороший роман: у него есть завязка, развитие, обманный ход и неожиданная развязка.

Посмотрите на любой его роман. Там всегда есть шахматная конструкция. Множество ходов, ложные следы, игра с читателем, который думает, что он умнее автора — и проигрывает.

Ключ пятый. Споры с Достоевским и Фрейдом

Набоков был блестящим полемистом. И очень несговорчивым. Он презирал Фрейда и психоанализ — называл его «шарлатанством и мрачной ерундой». В «Лолите» он несколько раз едко проходится по психоаналитикам, которые готовы в каждом чихе видеть сублимацию.

С Достоевским — отдельная история. Для большинства русских читателей Достоевский — пророк, психолог глубин. Для Набокова — «посредственный писатель с параноидальными наклонностями». Он не выносил его стиль — «рыхлый, истеричный, перегруженный ненужными подробностями». И главное — он не выносил его «идей». Идеи, по Набокову, убивают литературу.

Вот его знаменитая фраза с лекции о Достоевском:

«Когда Достоевский спрашивает: “Есть ли Бог?”, он предлагает читателю подумать. Когда я спрашиваю: “Есть ли Бог?”, я предлагаю читателю посмотреть на спинку стула. В спинке стула больше метафизики, чем в десяти страницах истерики».

Конечно, он был несправедлив. Но его несправедливость — это часть его метода. Он сознательно заострял углы, чтобы читатель не расслаблялся. Его эссе о литературе — это не академический анализ. Это бой. Он набрасывается на книги, которые ему не нравятся, с такой страстью, что это увлекает даже тех, кто с ним не согласен.

Ключ шестой. «Другие берега» и искусство памяти

Самая личная его книга — не роман, а автобиография «Другие берега» (1954, русская версия; английская — «Speak, Memory»). Это не хроника событий. Это путешествие по памяти. Он пишет не о том, что было, а о том, что он помнит. И честно предупреждает: память — это не архив, это искусство.

«Память — это не верность фактам. Память — это верность себе».

Он восстанавливает запахи детства (гречневая каша, лак для пола в родительском кабинете), звуки (стук теннисного мяча, голос гувернантки), цвета (синий плащ матери, желтый сачок). И делает это с такой точностью, что начинаешь верить: он действительно помнит всё. До мельчайших подробностей.

Но это, конечно, иллюзия. Он не помнит. Он конструирует. Как бабочку. Как шахматную задачу. Как роман.

И в этом, наверное, главный урок Набокова для любого, кто берется за перо: правда не в фактах. Правда в форме. Если вы найдете единственно верную форму для вашего воспоминания — оно станет вечным. Если нет — оно рассыплется.